Как избавиться от наваждений из прошлого?

 
Бежит Лидочка, торопится: - Столько всего надо успеть за день - две страховки оформить, по пути на работу – покушать купить, отчёт приготовить начальству. А тут ещё в школу вызывают – опять  Алька набедокурил. Ой, совсем забыла – Маша ведь вечером к себе пригласила на смотрины жениха очередного.  Всё никак не успокоится, что я одна до сих пор, без мужа. Сама то уж четвёртый раз замуж вышла.
Стоит Лидочка на остановке: трамвая всё нет, а  из-за угла автобус на бешеной скорости вылетает. И кажется Лидочке, что он прямо на остановку трамвайную несётся – вот-вот  раздавит её - маленькую женщину. Покачнулась Лидочка, готовая сквозь землю провалиться, как вдруг голос до боли родной рядом услышала: - Не бойся, милая моя. Он тебя не заденет.
  Похолодела маленькая женщина от ужаса: - Это ведь голос её Созура, без вести в 1943-м пропавшего.
- Созур, это ты? – спросила шёпотом помертвелыми губами.
- Да, родная моя. Я всегда рядом с тобой, только ты меня никогда не замечала в суете событий бешеных.
- Скажи мне, Созур, что стало с тобой? Уже много лет мучаюсь от воспоминаний послевоенных: как прибежал ко мне в 46-м твой брат  двоюродный и сообщил, что видел тебя в колоне пересыльной пленных, отправлявшейся на рудники урановые. Будто попросил ты его через меня  запрос сделать. Я тогда сразу же в военкомат написала. А через две недели пригласили меня не в военкомат - в НКВД и стали допытываться, почему я вдруг решила, что ты жив и что тебя под конвоем на рудники направляют. Я им правду рассказала, а они, оказывается, и сами всё знали, попросили немного подождать. Смотрю – брата твоего вводят, на меня он не смотрит, а лицо синее, как у покойника. И стал брат твой от всего отказываться – пошутил мол. А потом избегать меня стал, и вдруг пропал совсем, только ты в войну, а он в мирное время. Так виделся он с тобой или нет?
- Виделся, Лидочка, на беду свою виделся. Не знал я тогда, что спасти меня уже никто не может, вот и попросил, чтобы ты подключилась. Конвоир мне так посоветовал – тоже историк по профессии, он же предупредил меня, что на рудниках урановых больше месяца никто не  живёт. На свинцовых - бывает до года дотягивают, а радиация убивает немедленно. Понял я тогда, что времени у меня очень мало - не увидеть мне больше твоего милого личика с васильковыми глазками и сына маленького, вот и помешался разум.
- Но почему не отпустили тебя, Созур? В чём провинился ты? Неужели государству лучше было пенсию платить, как семье погибшего и лишать ребёнка отца?
- Вины за собой никакой не чувствовал. Пенсия то мизерная, Лида, а мы уже за людей не считались –  были только плановыми винтиками для скорейшего производства атомной бомбы. Нашими жизнями тогда распоряжалась опричнина Берии, выполняя задание Сталина догнать американцев в создании атомного оружия. Зря ты с родины моей уехала, Лидочка - всё-таки Альгер мой сын и тебя бы в беде не оставила родня осетинская.
- Если ты эти годы был рядом со мной, то должен знать, как меня преследовали, издевались, пистолет у виска держали. А потом два раза в неделю отмечаться в НКВД заставляли. Я готова была на Северный полюс с ребёнком бежать, чтобы только не остался он сиротой. Разве ты этого не видел? 
- Нет, я тогда ещё жив был и мечтал о встрече в нашем  родном доме. Когда Альгер в школу пошёл, я в больнице умирал, как кусок гнилого мяса, без кожи. А теперь иди, Лидочка, а то трамвай уйдёт.
- Женщина, Вам плохо? Вы сами с собой разговариваете. Садитесь в трамвай – он ждёт Вас.

 

  Очнулась Лидочка. Видит –  в трамвай ведут её под руки. Как во сне до работы доехала – не до страховок сейчас – ей бы в себя прийти, а полисы и в обед оформить можно. Вечером к Маше в гости пришла – Марье Васильевне. Кандидата в женихи рядом с ней посадили – представительный мужчина! Смотрит Маша – какая то заторможенная сегодня Лида. Улыбается не к месту, отвечает как-то странно. Не знает Марья Васильевна, что сидит Лидочка у неё за столом, а представляется ей - будто она в общежитии родного первого медицинского института: вот входят гости – студенты МГУ, среди них её будущий муж. Глаза в глаза, и больше уже никто не нужен. 
-  Созур, - кричит её соседка по комнате Нина, - Иди ко мне – здесь место есть. Но Созур будто не слышит, подходит к Лидочке и просит кого то освободить место рядом с ней.  И как когда-то в 37-м - разливается тепло нежной влагой по телу. Разошлись гости от Марьи Васильевны, а Лидочка всё сидит со странной улыбкой, не двигается.
  - Лида, очнись, - трясёт её за плечо подруга, - что с тобой сегодня?
-  Ой, Маша, отключилась я – видения страшные преследуют меня целый день. Сейчас вот почудилось, будто я в 37- й год вернулась и сижу за столом московского общежития. Сегодня утром, на остановке трамвая, другое видение мне было: с мужем своим – Созуром – встречалась. Рассказал мне, как жизнь его закончилась.
-  Лида, ты же врач и прекрасно знаешь, как называются эти видения – это галлюцинации. Тебе необходима консультация психиатра. Я давно заметила, что у тебя при волнении голова подёргивается, и глаза закатываются.
-  Это 43-й мне так аукнулся. Немцы к Орджоникидзе тогда подходили, и город готовился к оккупации. Перепугалась я сильно и решила Альку в село Дур-Дур отвезти к свекрови, думала, что там безопаснее будет. А немцы наоборот – село заняли, а в столицу Осетии так и не вошли. Осетины из села в лес ушли и я с сыном вместе с ними. Там в землянках жили, пока наши не освободили. Вернулась я в Орджоникидзе, и в тот же день меня арестовали, обвиняя в предательстве, будто я специально в Дур-Дур ушла, чтобы сотрудничать с немцами.
-  Что ж у тебя никого из свидетелей не осталось?
- Свидетелей полно было, только они им не нужны были – всё врагов искали и надеялись меня заставить признание подписать. А у меня в это время, в 1939, уже был расстрелян отец, и брат на Колыме отбывал без суда и следствия за непослушание.
-  А отца то твоего за что? Ты вроде рассказывала, что его в 1929 –м раскулачили, хоть и считался середняком, а потом выбрали председателем колхоза?
-  Правильно – мы все тогда жили в селе Ростовка Чембарского района. Там я и родилась 6 апреля 1914 г.. Как только нас раскулачили, мать моя, Александра Семёновна, сказала, чтобы я уезжала к родственникам в Среднюю Азию. Я и поехала – очень хотелось мне тогда на врача выучиться. Школу там закончила, затем рабфак в Москве, и, наконец, в 1933 поступила в первый Московский медицинский институт. К этому времени жизнь в Ростовке наладилась, но один местный негодяй строчил в НКВД доносы. Однажды отец ему отказался лошадь дать – на базар ехать, вот он и написал донос, будто председатель колхоза Сталина дураком обозвал. Брат тогда в прокуратуре Ленинграда работал – бросился отца выручать, ну и его заодно арестовали. В 43-м мне это всё припомнили – руки выкрутили, пистолет к виску приставили и стали считать до трёх. Передо мной вся жизнь мигом пролетела, а как представила сыночка сиротой – затуманилось в глазах и сознание потеряла. Я ведь тогда извещение получила, что мой муж, Дзидзоев Созур Малиевич в марте пропал без вести.
-  Не плач, Лида, что было – прошло. Тебе ещё сыну надо дать образование. Пойдём, я тебя домой провожу. 
Выйдут две маленькие женщины, заведующие отделениями железнодорожной больницы на улицу – одна , побитая превратностями судьбы при абсолютизме однопартийной власти, другая – испытанная смертями любимых мужей, и побредут по ночному городу с надеждой, что всё в этом сложном мире ещё образуется.