Андрей Рябоконь Грандмастер

Канада. Лесные пожары, водные артерии. Эпизод 7.

(Фрагмент из канадской книги Э. Кольера о лесах, пожарах, наводнениях и прочих бедствиях — и о том, как им противостоять)


…Итак, я написал в Отдел охраны водных ресурсов департамента земельных и лесных угодий длинное письмо. Обрисовав ситуацию, сложившуюся в районе ручья Мелдрам, я подчеркнул свою уверенность в том, что единственным плодотворным решением проблемы стала бы починка бобровых плотин, расположенных в отдалённых местах верхней части ручья, и орошение болотистой почвы. Мы брались самостоятельно выполнить всю работу, не обращаясь ни к кому за помощью и не требуя вознаграждения за труд, если департамент санкционирует наше начинание и обеспечит охрану запруженной воды после починки плотин. Было бы глупо начинать работу, если, прежде чем она будет доведена до конца, фермеры отведут запруженную воду.
Письмо ушло, и вскоре мы получили ответ:
«…Считаем, что ваш план ничего не даст для увеличения ежегодного количества воды в ручье Мелдрам».
Так нам и заявили — вежливо, кратко и холодно. Обычная для всех подобных случаев отписка. Вот как «ободрил» нас отдел охраны водных ресурсов.

Но если письмо и испортило на какой-то момент наше настроение, оно не выбило нас из колеи. Оставался один человек, к которому мы могли обратиться за поддержкой, и Лилиан мне напомнила о нём.
- Почему бы тебе не познакомить со своим проектом мистера Муна? — предложила она, когда мы переварили отказ министерства.
- Чарли Мун! — Я поднял брови. — Чёрт возьми, Чарли Мун! — И я забегал от стола к двери и обратно. — А почему бы и нет?!

Чарли Мун являлся крупнейшим землевладельцем в долине. Его ферма была одной из полдюжины ферм, разбросанных по пастбищам нижнего Чилкотина. Он слегка сутулился при ходьбе, как бывает с людьми в возрасте, приближающемся к седьмому десятку, особенно когда пятьдесят из них отданы нелёгкому, но честному труду. Англичанин по рождению, Чарли Мун приехал в Чилкотин в конце XIX века и начал работать на одной из ферм за тридцать долларов в месяц и харчи. Начав с такой скромной деятельности, со временем он создал нечто вроде маленькой скотоводческой империи, где в 1931 году насчитывалось уже три тысячи голов хертфордского скота и несколько тысяч акров обработанной и огороженной земли.
Своим успехом он был обязан не счастливому случаю, а тяжёлой работе, трезвому уму и умению хорошо вести хозяйство.
Он пользовался неограниченным правом на местные водные ресурсы — никто не мог получить здесь воду, пока требования Муна не были удовлетворены.
Вот к этому фермеру и обратились мы за поддержкой, которую нам не смог — или не захотел — оказать отдел охраны водных ресурсов.
И это привело к совсем иному результату!
«Что бы вы ни делали там, у истоков ручья, — сообщал Мун в ответ на наше письмо, — это не сможет ухудшить положение дел здесь, в долине. Я всегда считал, что уничтожение бобров является основной причиной того безвыходного положения, в которое мы попали. Моё мнение таково: начинайте то, что вы задумали. Посмотрим, что из этого выйдет».
В тот момент его ответ нас вполне устраивал. Если крупнейший землевладелец благословлял наше начинание — чего нам ещё желать? Разве только, чтобы всемогущий послал снежную зиму и дождливое лето!
Впоследствии снежных зим оказалось более чем достаточно. Но всё это время мы должны были как-то на что-то жить. А у нас не было иных источников существования, кроме леса. Его дары не были богаты — но лес щедро делился с нами тем, что имел.

Изобретательность стала лейтмотивом всей нашей жизни. Мы старались практически использовать всё, что попадало в поле зрения.
Мясо оленей шло нам в пищу, а шкура служила материалом для одежды.
Шкура оленя, добытого у пруда в лесу, ещё висела высоко на дереве, где её не могли достать койоты. Она дурно пахла. На шкуре запеклись комочки крови, и по ним ползали личинки мух. Но сама шкура от этого не пострадала. После того, как мы с Лилиан выскоблили её, там оставались какие-то крошки мяса, но его было недостаточно даже для насекомых.
Некоторое время Лилиан в раздумье смотрела на шкуру, а затем напомнила мне:
- У Визи нет обуви.
Думая, что продолжение не последует, я молчал, вопросительно глядя на Лилиан, но она тут же добавила:
- Я попытаюсь выдубить оленью шкуру. — Это было сказано таким тоном, словно выдубить шкуру не составляло никакого труда. — И сделаю для Визи пару мокасин, — сказала она так же просто.
- А ты когда-нибудь дубила шкуры? — скептически спросил я, не сомневаясь, что получу отрицательный ответ.
- Нет, но Лала… И я видела, как она это делала.
- Ах, Лала!..
Это было сказано таким тоном, что у Лилиан на лице появилось выражение упрямства, и её подбородок слегка выдвинулся вперёд.
Полузакрыв глаза, я забубнил:
- Лала расставляла силки для дымчатых тетеревов, и они попадались туда. Она выкапывала корень дикого подсолнуха отточенной палочкой и жарила его на углях, как мы жарили картошку…
Я слегка приоткрыл глаза.
- Как думаешь, ты смогла бы поймать дымчатого тетерева*?
- Если бы это понадобилось, — отпарировала она.
Тогда я сказал примирительным тоном:
- Конечно, ты могла бы. Но теперь нет дымчатых тетеревов, только белые куропатки и дикуши**. И я могу убить их выстрелом из винтовки.
- У Лалы не было винтовки. Только силки, — и, высказав это, Лилиан вдруг смягчилась и улыбнулась.
-------------------------
* Дымчатый тетерев (Dendragopus) — виды этого рода водятся в лесах западных горных районов Канады. Крупный тёмно-серый с синеватым отливом самец имеет длину тела более 50 см.

** Канадская дикуша (Canachites canadensis) — внешне похожа на рябчика, но темнее и крупнее его (длина тела 38 см). встречается в северных еловых лесах Северной Америки. Очень доверчива — её можно убить камнем или дубинкой. К сожалению, как только в местах её обитания появляются люди, она исчезает.
_________________

Воспользовавшись переменой её настроения, я миролюбиво предложил:
- Завтра мы начнём дубить кожу, как это делала Лала, но тебе придётся руководить мною. Ведь я не видел, как Лала обрабатывала шкуры.
Оказалось, это не так уж трудно. Мы намочили шкуру в баке с тёплой водой и оставили там на три дня. Затем повесили её на очищенное бревно и соскоблили шерсть, остатки мяса и грязь ножом, сделанным из лезвия старого серпа. В результате шкура стала почти снежно-белой.
После этого мы подержали её два дня в густой мыльной пене и затем высушили. Теперь можно было смазать её жиром. Лала пользовалась для этого медвежьим жиром, которого у нас не было, и пришлось смазать шкуру драгоценным свиным салом.
И ещё раз мы опустили шкуру в мыльную пену, чтоб очистить её от жира. После этого шкуру требовалось как следует растянуть.
Мы привязали её края к прочной деревянной рамке и натягивали верёвки до тех пор, пока они не стали тугими, как скрипичные струны. Затем провозились целый день, терпеливо растирая всю шкуру. При этом пользовались закреплённым в расщеплённую палку камнем с острыми краями.
После такой обработки шкура стала мягкой и гибкой, как тончайший бархат. И теперь она была готова для окуривания.
Чтобы получить ровно столько дыма, сколько необходимо, я вырыл яму, развёл там костёр и прикрыл огонь пихтовыми шишками. Построив над ямой сооружение в виде вигвама и натянув на него шкуру, мы закрыли её попонами.
Через несколько часов окуривания шкура приняла золотисто-коричневый оттенок, и из неё можно было делать перчатки, мокасины или пальто.
Лилиан трудилась над мокасинами для сына целых два дня, но уже с первых стежков было видно, что они будут хороши.
- Теперь моя очередь, — сказал я. — Когда ты сошьёшь пару мокасин мне?
Лилиан бросила оценивающий взгляд на остатки шкуры.
- Надо сделать для Визи ещё пару варежек. И тогда уже на мокасины не хватит шкуры.
- Придётся мне убить ещё оленя, — ответил я.
Лилиан оглядела каменные горшки с мясом и покачала головой:
- У нас ещё много мяса. Пока нам не нужен олень. Подожди, пока у нас не кончится оленина. Тогда ты убьёшь оленя и я сделаю тебе мокасины.

Не кто иной, как Лилиан со свойственной ей изобретательностью придумала, как выгодно использовать рыбу-скво.
Мы сидели втроём на берегу озера и смотрели, как плещется в воде рыба. Её было много. Казалось, что на каждый фут водной поверхности приходится по одной рыбе.
Вдруг Лилиан заявила:
- Нам надо выращивать для себя овощи.
- Овощи?! — я постучал о землю носком сапога. — На этой земле и без удобрений кое-какое сено мы, возможно, и вырастим, но только не овощи!
Цветок прерий
- А ещё я собираюсь развести цветник, — не смущаясь, продолжала она. — Что за дом без цветника!
Тут я расхохотался.
- Ну конечно, у нас расцветут розы, орхидеи, гладиолусы и всё, что угодно! Но подумай только — не говоря уже о высоте (а мы находимся на высоте примерно трёх с половиной тысяч футов над уровнем моря, и заморозки тут случаются почти каждый месяц) — ведь почва здесь настолько бесплодна, что… я сомневаюсь, вырастишь ли ты на ней хоть одну картофелину. А если б это удалось, она была бы размером с махонький шарик.
Лилиан топнула ножкой.
- Мы вырастим здесь картошку, и к тому же хорошую! И кроме того, у нас будет морковь и свекла, горох и капуста… Неужели тебе не ясно, что здесь всё дело в удобрении?
- Всё дело в удобрении, — передразнил я и продолжил:
- Во-первых, от нас очень далеко до мест, где продаются удобрения. Во-вторых, если б мы и смогли туда добраться, такая покупка нам не по карману. Конечно, к следующей весне у нас в сарае насобирается какое-то количество лошадиного навоза, но…
- Всё равно его слишком мало, — перебила меня Лилиан. И затем, указав на озеро, добавила: — Вот где всё удобрение, которое нам нужно, и к тому же — самое лучшее!
«Озеро, удобрение» — совершенно непонятно. Но Лилиан лишь качнула головой:
- Рыба-скво!
Теперь это звучало не так уж странно.
- Ах, чёрт возьми, кому бы это могло прийти в голову! Ты что-то придумала?
Лилиан села и с минуту помолчала, наслаждаясь своим триумфом — и лишь затем продолжила:
- Весной, когда они уйдут из озера и направятся вверх по ручью к местам нереста, мы сможем ловить их целыми мешками. А затем разложим их в несколько слоёв на земле и перепашем с почвой. И тогда мы сможем выращивать почти все необходимые нам овощи.
Мне никогда не приходило в голову, что рыбу-скво можно использовать как удобрение. Лилиан как-то пыталась поджарить её, но из этой затеи ровно ничего не вышло. Не то чтоб очень уж невкусно — просто в ней оказалось так много острых костей, что можно было успеть умереть с голоду, пока отделишь их от мяса.
Следующей весной Лилиан сплела из бечёвок большую рыболовную сеть, и, когда рыба-скво двинулась к местам нереста, мы построили в русле ручья каменную плотину, оставив отверстие посередине. Лилиан держала сеть у этого «жерла», мы же с Визи поднялись выше и затем пошли вброд назад, к плотине, ударяя палками по воде и крича. Мы спотыкались о скользкие камни и падали в воду, но зато нам удалось загнать в западню целую стаю рыб.
Когда на берегу накапливалось много рыбы, мы нагружали ею джутовые мешки и перетаскивали на очищенный от леса акр земли. Затем покрывали почву слоем рыбы и перепахивали её.
Три недели после посева участок земли вонял на всю округу, но, когда запах исчез, сквозь тёмную рыхлую почву стали пробиваться молодые всходы — и к середине лета у нас появился огород, которому позавидовал бы любой огородник, растивший овощи на продажу!
Лала никогда не упоминала о рыбах-скво, так как в её время их почти не было. Но тогда водилось много форели! Лала рассказывала, как индейцы забрасывали свои рыболовные сети через узкое устье ручья Мелдрам и вытаскивали их на следующее утро тяжёлыми от жирных розовых форелей.
Позднее, когда мы осматривали берега ручья в поисках следов норки и других пушных зверей, не раз мы встречали разбухшие от воды остатки деревянных плотов, на которых плавали когда-то индейцы.
Но всё это было в золотые для бобров времена, когда озёра не мелели и каждое лето быстрый холодный поток бежал через плотины, а в ручье от его истоков до устья всегда было сколько угодно свежей проточной воды.

После истребления бобров и оскудения запасов воды в запрудах ручей обмелел и русло его во многих местах пересохло. Исчез чистый прохладный поток — и форель погибла. С исчезновением форели размножилась рыба-скво, заполонив освободившееся место.
Однажды вечерком, примостившись на брёвнышке у хижины и думая всё о том же, я небрежно спросил у Лилиан:
- Как ты думаешь, наступит ли день, когда мы с тобой сможем спуститься к ручью, забросить удочку и вытащить много форелей?
Лилиан расчёсывала волосы, аккуратно заплетая их на ночь. И лишь закончив этот труд и вполне удовлетворившись его результатами, она наконец ответила:
- Да, если вернутся бобры.
Что-то в тоне ответа заставило меня внимательнее посмотреть на неё и сказать:
- Ты действительно думаешь, что бобры когда-нибудь вернутся?
Она ответила мне с глубокой серьёзностью:
- Конечно, да. А разве ты этого не думаешь?

***
В полёт!..
Перевод с английского под редакцией А. Рябоконь

Опубликовано на личной странице 01.08.2010
Дата первой публикации 01.08.2010

ШколаЖизни.ру рекомендует

Комментарии (0):

Чтобы оставить комментарий зарегистрируйтесь или войдите на сайт

Войти через социальные сети: