Абдуфатто Абдусалямов Читатель

Записки гастарбайтера - 12. Последний раунд

Глава двенадцатая
Последний раунд
Пили они с Варварой Алексеевной и в тот день, когда наш гастарбайтер в последний день зашел, постучавшись в стеклянную дверь ее кабинета. В кабинете пахло едой с роддомовской кухни, к которой была добавлена готовая еда в пластиковых упаковках из Спара, и спиртным. Справляли то ли день рождения министра здравоохранения, то ли поминали умершего родителя главного врача, то ли за здоровье друг дружки пили, то ли за все подряд, лишь бы повод был. Сидели капитально. Половина 0,75 литровой бутылки была уже приговорена. Видать, и помянули неод-нократно и за здоровье министра тоже выпили.
Гастарбайтера к столу не пригласили. Стали хором, перебивая друг друга, ему выговаривать, что порядочные люди так не поступают. Зачем надо было целых полтора месяца устраиваться на работу, чтобы через день-два увольняться. Как она теперь будет выглядеть перед главным врачом. Что она ей скажет. Ее волновал только этот вопрос. В извилинах, заплывших проспиртованным жиром, как и ее бесформенное тело, не возникло и тени мысли спросить, а в чем же, все-таки, причина столь быстро и неожиданно принятого решения. У Жабатулиной на все была своя, уже сформировавшаяся точка зрения. Молниеносно ею была составлена версия, согласно которой гастарбайтер подобрал себе вариант трудоустройства в Москве. Все сходилось, позвонил он ей из Москвы, предупредил, чтобы дежурства ему не ставили, так как он должен срочно вернуться домой.
Замглавврача посмотрела, сколько там еще красной рыбы осталось в пластмассовой розетке под целлофаном, отправила в рот очередной жирный и солидный кусок и исподлобья посмотрела злыми глубоко посаженными кабаньими глазенками на возмутителя их идиллического спокойствия. Для солидарности со своей подружкой она вякнула что-то среднее между отрыжкой и «кто же так делает», произнесенное полным пищи ртом. Больше она не стала отвлекаться на посторонних, как и сама владелица кабинета, которая клацала старинными расшатавшимися вставными зубами, но денег на их замену ей было жалко. Сквозь комья пищи, с клацаньем пережевываемой вставными зубами было слышно, как ей теперь будет неудобно перед главным врачом за такой безответственный поступок рекомендованной ею кандидатуры.
Было ясно, что они обсуждали вопрос о том, что и как «приукрасить», преподнося ситуацию главному врачу. Был также разработан и план, как сделать жизнь гастарбайтеру невыносимой. Распорядиться насчет выдачи трудовой книжки Аврора могла бы и сама, да зачем ей впрягаться во все эти проблемы. Пусть знает свое место этот чурка и не врывается в кабинет, когда нормальные люди принимают здоровую пищу после удачной операции, произведенной в день рождения отраслевого министра. Операция то ведь не просто же так дается. Это стоило ей нервов, прооперированная беременная была не из простых смертных. Аврора Алексеевна, в отличие от других, моется на операции, когда солидные люди попросят. А иначе как, зачем ронять свое профессиональное достоинство и оперировать всех кого придется, как это делают остальные вместе с главным врачом. Надо быть чуть разборчивее с клиентами, вот тогда и заработаешь не меньше, а проблем будет гораздо меньше или вовсе их не будет. Будут только связи, почет и уважение. Будут везде узнавать, как это было, например, на корпоративной вечеринке под новый год, когда подряд было несколько заказов музыкантам в честь замглавврача родильного дома. А главного врача там никто и не вспомнил, хотя она тоже там была со своим супругом. Аврора знала всегда с кем из пациентов можно дружить, а с кем не стоит даже и связываться. Она, как и ее подруга Жабатулина, давно усвоила, что с не очень состоятельными не стоит даже разговаривать, что она и начала мгновенно делать, правильнее, не делать, с этим чуркой. Деньги вперед, как говорил Остап Бендер, стулья потом. Такой подход гарантировал им, что потом будут стулья, но не скамья подсудимых, на которую они могли бы и вместе угодить в качестве подсадимых по отношению друг к другу. Это были взаимопоставщики. Одна поставляла другой операционный материал, а другая — послеоперационный. Выгода была обоюдной.
Обсуждая план действий, точнее противодействий, Жабатулина с Авророй Алексеевной решили трудовую книжку чурки в отделе кадров придержать, Влада предупредить, чтобы «исчез» с квартиры, в результате чурка не получает доступа к своим личным вещам, поставить условие, пусть сначала выпишется через паспортный стол города Н-ск с квартиры Жабатулиной, куда она его про-писала, вещи свои он получит только при условии, что заплатит за двухмесячное проживание по цене московской, раз в Москву намылился, пусть попробует поспорить, вообще ни одной своей вещи не получит, кроме того, она прикинула на сколько накажет его за причиненный ей моральный ущерб.
Страшна была во гневе Жабатулина, рвала и метала, как она только не называла его, и ничтожеством и хамом, куда исчезла ее обходительность, не смог бы ответить на этот вопрос ни один психолог и ни один специалист по аффективным состояниям. Все говорить и не желать слушать — есть признак гордости, такой гордой оказалась Жабатулина. Во время гнева не рекомендуется ни говорить, ни действовать. Жабатулина не могла действовать, то бишь заняться рукоприкладством, потому как не знала этого чурку так хорошо, как своего безропотного мужа, не способного ни на что, ни на ответное рукоприкладство, ни на мат, ни на повышение тона, ибо он знал, что за этим быстренько последует визит доблестной милиции и, пока они будут разбираться в ближайшем отделении, у него может наступить, как это было уже один раз, гипогликемическая кома, после которой ужасная слабость, мокрые трусы и брюки от непроизвольного мочеиспускания, унизительно стыдно перед милиционерами, брезгливо отворачивающимися от него, провонявшего запахом собственной гиперглюкозной липкой как сладкий чай мочи дибетика. Не действовала руками она еще и потому, что народу в отделении роддома в тот момент было предостаточно, не нужных свидетелей, а вот не говорить она никак не смогла. Оскорбления и унижения вылетали из ее вонючего рта вперемешку с остатками пищи, удваивали и утраивали отвращение чурки, а на аппетит Варвары Алексеевны вся эта сцена выяснения отношений действовала возбуждающе, как порнофильм на мозги обкуренного тинейджера. Жабатулина, смуглая сама по себе, почернела в ярости своей и была похожа на уголь, который если не жжет, то чернит. Такого садистического наслаждения она никогда не получала, если не считать эпизодов, когда она мужа доводила до слез и он на коленях ползал перед ней, дока-зывая свою невиновность. Это так здорово, чувствовать себя властелином и вершителем судеб, всемогущим и, если встанет на колени, можно получить еще большее наслаждение от того, что может немножко уступить, поиг-рать в кошки-мышки.
Чурка, который в ее монологе, по ее мнению выполнял роль испуганной до смерти мышки, оказался на редкость крепким орешком или, как подумала Жабатулина, до такой степени толстокожим, что ее начало бесить его спокойствие. Опыт работы с жалобщиками по линии правозащитной организации ему пригодился. Он не раз выступал у себя с докладами на тему «Психологический портрет жалобщика», зная, каким спросом пользуется литература по этой проблеме, особенно в целевой аудитории. На всех презентациях имел в запасе неистощимые, на его взгляд, запасы раздаточного материала, но его, этого материала, как денег, которых никогда много не бывает, всегда не хватало. Закон об обращениях граждан у него на родине всегда является предметом мониторинга для прокуратур всех админи-стративных масштабов. Ему, опытному специалисту по меж-личностным конфликтам, не стоило особых трудов мгновенно выбрать абсолютно правильную тактику нейтрализации всех ее претензий. В двух словах эта методика объяснима приемом из восточных единоборств, при котором все мощные, быстрые и тяжелые удары противника проваливаются в пустоту. Защищающийся при этом не наносит никаких ответных ударов, он просто становится недосягаем для каждого очередного удара, на расстоянии, равном буквально толщине листа китайской бумаги.
Аврору Алексеевну акушерка и анестезистка пригласили к прооперированной больной. У той началось гипотоническое кровотечение из родовых путей. Что-то, в последнее время участились случаи послеоперационных и послеродовых гипотонических кровотечений, что искусно связывалось ею при докладах главному врачу с экологическим неблагополучием в регионе. Но всем было хорошо известно, что в зону экологического неблагополучия город Н-ск уже давно не входит и был включен в список таковых безосновательно и директивно еще в сталинские времена, для досрочного завершения заключенными строи-тельства первой очереди химического завода по переработке местного сырья. Аврора Алексеевна еще не подозревала, что ее маленькие слабости насчет выпить и покурить подвели ее к кратковременным, продолжительностью в несколько секунд, провалам памяти и координации. Муж ее это замечал, но, в силу того, что он был химиком-технологом, ему не хватало клинической логики связать первое со вторым и третьим, чтобы сделать правильное заключение. Он думал, что его красавица переутомляется на работе, откуда было ему знать, чем она там занимается, трудится в поте лица, думал он. Конечно, когда бы он ни приехал за ней на работу, хотя у нее под задницей и была машина, предназначенная для перевозки кровезаменителей и инфузи-онных препаратов, она для мужа всегда занята, вся в работе. Откуда ему было знать, ожидая ее в машине внизу, что он ждет, сочувствуя ей, не завершения ею операции, а завершения их трапезы с Жабатулиной, после которой той обязательно нужно насладиться сигареткой.
Вдруг неожиданно Жабатулина, оставшаяся без Авроры Алексеевны, обессилела, устала, замолчала, как бы осмысливая то, что только что так бурно высказывала, набросилась на еду, думая компенсировать этим наступившую слабость. Ошибалась, булемия не помогала преодолеть внезапно наступившую слабость, которая в последнее время навещала ее все чаще и чаще, как приливы, связанные с луной. Она, конечно, слышала о климаксе, но ей казалось, что она такая цветущая, молодая, крепкая, здоровая, упитанная и поэтому климакса у нее не должно быть. Впервые в жизни она была загипнотизирована, сама не подозревая об этом.
Сверлящий и не моргающий взгляд гастарбайтера, казалось ей, пригвоздил ее к стулу, с которого она не могла встать. Что-то защемило у нее внизу живота, боль была разлитой, не локализованной, очень похожей на ту, которую она уже испытывала пару раз, находясь в кресле абортария при центральной районной больнице поселка городского типа с оригинальным названием Эскибино, переименованного в Янгибино. Но тогда причиной всему такому дискомфорту было то, что закончилось кратковременное действие сомбревина, вторую ампулу которого, как думала тогда еще совсем юная Жабатулина, анестезиолог «съэкономил», а абортмахер растянул удовольствие на целую вечность. Четкие короткие фразы гастарбайтера звучали как команды, которые она безропотно начала выполнять. Первое, что он сделал, выложил на столе перед собой десяток тысячерублевых купюр в качестве оплаты за проживание у нее на квартире. В такое состояние она не впадала ни разу в жизни. Странный этот чурка, взгляд такой тяжелый, а сам такой щедрый. Ведь на эти деньги можно будет ей раз двадцать заправлять свою любимую машину. С нахлынувшей на слабость жадностью она уже никак не могла справиться, жадность до денег с патологической любовью к ним, в ней были ненасытными и неизлечимыми. Ее рука потянулась к телефону, она тихим голосом поговорила с мужем. Он даже спросил о ее самочувствии. Жабатулина, оборвав его на полуслове, отпустила ему четкую и короткую команду из двух слов «отдай все».
Накануне утром Влад просил у гастарбайтера рублей пятьдесят, на «Трех богатырей» ему не хватало, тогда же он жаловался, что за сотовую связь не может уже пару дней заплатить. Значит, звонила ему Жабатулина на домашний. Инструкции своей жены он выполнил четко. Гастарбайтер не мог попасть не то, что в квартиру, даже в подъезд. А на улице минус пятнадцать и ветер такой колючий и болезненный. Молодец, Влад, верный пес, надрессированный, все команды хозяина выполнил преданно, четко. Чурка трижды безрезультатно возвращался и по много раз набирал его квартирный код, подолгу ждал, отогреваясь в машине, на которой приехал из Москвы. Таксист оказался терпеливым и понятливым, лишних вопросов не задавал, только курил очень много, сигареты у него были термоядерные, такие дешевле. Сам он родом из Самарканда, гастарбайтер вышел на него через таких же своих земляков, среди которых чувство солидарности развито в большей степени, чем там, дома. Хотя, бывают и здесь не простые конкурентные отношения, как будто на всех не хватит России, или даже одной Москвы. Переживал он не из-за утраченного времени, ему хорошо известно, что чем экстремальнее ситуация, тем щедрее расплачиваются клиенты. Именно из этих соображений таксисты в Самарканде собираются стайкой возле родильных домов ко времени выписки, возле ресторанов перед их закрытием, на вокзале к приезду столичного поезда, у кладбища в день па-мяти и на родительский день, ну и, конечно, в аэропорту ко времени прилета Московского или Санкт-Петербургского рейсов. Правда, встречающих на своих машинах еще больше, чем такси, а все говорят кризис, кризис. Какая то аномальная экономическая зона: везде доллар падает, здесь растет, все говорят тяжело становится жить, но все рестораны города забиты, какая тяжесть имеется ввиду, и не поймешь.
Гастарбайтеру до отъезда в Домодедово оставалось сделать три вещи: забрать трудовую книжку, забрать вещи, выписаться из квартиры Жабатулиной. Пришлось начать с паспортного стола, потому как в отделе кадров никого на месте не оказалось, а Влад добросовестно выполнял поручение жены, не открывая из квартиры кодовый замок в подъезде и не отвечая на домофон. Главного врача нет, она занята поминками, кадровикам можно этим воспользоваться и задержаться по своим делам, что они и сделали. Как выяснилось в паспортном столе, можно было и не выписываться, срок временной прописки истек бы и без этого. Паспортистка привела в качестве доказательного примера ситуацию. Допустим, объясняла она, вам нужно съездить домой и сразу же вернуться, вы же не будете выписываться и снова прописываться.
Жабатулиной не терпелось пересчитать денежки, разложить их правильно, уложить в свой бумажник, где аккуратно по кармашкам рассованы ее пластиковые карточки Россбербанка. Медлительный гастарбайтер наконец покинул ее кабинет, почему-то сказав, что еще не прощается. Она не придала этому значения, мало ли что скажет этот вражина. Как только он ушел, она закрылась в своем кабинете изнутри, чего никогда не делала, подошла к зеркалу и поцеловала свое отражение в знак поощрения за блестяще проведенную акцию по компенсации морального ущерба, нанесенного ей этим чуркой. Жаль, конечно, что теперь не будет его и некому теперь платить на заправке, на рынке, в спаре. Хорошо, что день рождения у нее шестого февраля был, и он подарил ей сто баксов. Эти чурки так любят деньгами сорить, «Деньги — лучший подарок» считал гастарбайтер. Она с этим была согласна, но больше ни с какими его утверждениями. После сладких потягушек Жабатулина налила себе рюмашку армянского коньячку, чокнулась с зеркалом, и, глядя в зеркало, медленно, смакуя, выпила. Можно было прилечь отдохнуть, ноги стали свинцовыми и ватными одновременно. Шоколадная конфета была отправлена в рот, глаза закрывались, наступила полусладкая дрема.
Жабатулина похвалила себя за оперативность, когда, опережая ход событий, зная, по какому сценарию они пойдут, она успела сработать на опережение и предупредила кадровиков не торопиться выдавать гастарбайтеру трудовую книжку. На этом можно будет еще кое-что заработать и кровь ему попить, думала она. А с вещами этого чурки, считала Жабатулина, она поступила правильно, ведь гастарбайтер мог и в милицию обратиться за помощью, щедро подогрел бы их и те могли бы поступить в роли блюстителей порядка. Перед соседями будет неудобно, если вдруг гастарбайтер концерты начнет закатывать. Жабатулина думала, что все такие, как она, сразу бегут в милицию. Ей и в голову не могла прийти мысль о том, что гастарбайтер может уехать и без вещей. Но, если бы это и случилось так, опасно было бы ей появляться в Булунгуре, когда на годовщину матери сестра будет ставить камень на могилу. Кто его знает, что у него на уме, у этого непред-сказуемого азиата. Тем более, что он может узнать ее адрес в Булунгуре, потому что в тот вечер, когда она гостила у него дома и задержалась допоздна, он вызвал по телефону своего знакомого таксиста. Нет, все-таки она умница, что разрешила отдать его вещи, все равно они Владу малы.
Гастарбайтеру не стоило особого труда вычислить, где Влад сидел в засаде, когда гастарбайтер трижды ему звонил. Влад, на этот раз открывший двери, был в кальсонах с пузырями на коленях, «Три толстяка» похудели почти до донышка, телефон его сотовый по-прежнему не ответил. Прокол еще один у него случился на телепрограмме. Зная его профессиональную страсть к авиации, гастарбайтер спросил его про фильм «В бой идут одни старики», Влад фильм похвалил и начал даже кое-что из него рассказывать, на него произвела сильное впечатление любовь между новобранцем из Узбекистана и русской девушкой, которой он говорил «Мен сени севаман». Фильм шел именно в те часы, когда гастарбайтер мерз на улице и тщетно пытался разбудить чувство совести у Влада.
Влад был не совсем гад. Тяжелые чемоданы, на поло-манных аэропортовскими грузчиками колесиках и с поломанными ручками, он помогал выносить, взяв их в охапку своими широченными ручищами. Попытался он смягчить ситуацию, видимо чувство вины в нем сохранялось, хотя претензий ему никаких никто и не высказывал. Он стал говорить о том, что все они, эти женщины, одинаковые сволочи, а мы, мужчины, должны оставаться мужчинами… Гастарбайтер расстался с ним по-мужски, обнявшись, сославшись на то, что водитель торопится, он дал Владу стольник и предложил ему выпить за себя и за гастарбайтера. Со стороны никто не догадался бы, что расстаются навеки совсем чужие люди, казалось, что расставались вечные друзья.
Гастарбайтеру, временно проживавшему на квартире у Жабатулиной приходилось быть свидетелем таких сцен, когда по утрам хозяйка квартиры выдает деньги своему безработному супругу, Владу, и требует финансового отчета за вчерашний день. При этом она не задумывается о том, что это не для чужих ушей информация. Возможно, это делалось с умыслом, однако уж очень выглядит это наивно для какого-то умысла. Это был сформировавшийся образ жизни, уже сложившийся задолго до их переезда в город Н-ск.
Выдавая деньги, она, как родитель, а не как супруга, спрашивала с него про все расходы с точностью до 10 рублей. Бедный супруг, возмущаясь от несправедливости претензий, терялся и не знал, как парировать упреки, выходил из равновесия, переходил на крик и в результате весь этот сыр-бор из-за 10 рублей заканчивался катего-ричным ее заключением о том, что он не смог отчитаться за них. Будучи человеком, очень добрым и справедливым по натуре, Влад очень болезненно и нестандартно реагировал на необоснованные претензии. Вся его беда заключалась в ухудшении памяти на свежие события. Он мог забыть, что вчера им было куплено. В результате Жабатулина подозревает его в том, чем сама страдает, крысятничестве. Разубедить жену в том, что он не припрятывает от нее деньги, Владу не удавалось ни разу, и от этого он очень страдал. Его душевные муки усугубляли еще и попреки по поводу больших денежных затрат на шприцы и инсулин. Жа-батулина, хваставшая тем, что если бы не она, то в родильном доме никогда не было бы перехода на использование одноразовых расходных материалов, за-крывала глаза на то, что Влад многократно пользуется одним и тем же шприцом, вводя себе самому каждое утро дозу инсулина. Вот тебе и экономия, за недельку-другую на баклажку «Трех толстяков» набегало.
С самого начала, как только вышла замуж за Влада, вос-пользовавшись старым приемом, заключающемся в обвинении насчет попытки лишения девственности в пьяном состоянии, чем и подмяла его под себя. Женился Влад на ней не по любви, а из чувства мужского благородства, жалости и для того, чтобы не видеть и не слышать больше ее рыданий. Сколько девчонок влюблялось в него, молодого, высокого и красивого летчика, ему не счесть. Скольких он возил на дачи и за город, и скольких из них он забыл, счет был давно потерян. К девственности он относился цивилизованно. Знал, как надо сделать, чтобы при лишении ее было не больно, а только приятно. Никто из девчонок из этого трагедии не делал. В тот день он так надрался с друзьями по случаю победы команды Пахтакор, что утром ничего не помнил. Утром были слезы квартирантки с их двора. Как он мог попасть к ней на квартиру, вместо своей, было непонят-но. Помнил, как водку с пивом мешали. Помнил, как пиво кончилось, потом водка. Как друзей провожал, тоже кое-что в памяти сохранилось, но уже фрагментарно.
Вопрос о том, сколько денег, точнее рублей, которые и деньгами то и не назовешь, она ему оставляет по утрам был давно решен. Он был решен с учетом того, чтобы супруг не смог купить спиртное, но у него всегда находились деньги на баклашку пива. Он был пивной алкоголик. Откуда и как он умудрялся экономить эти деньги на пиво было известно только ему. Пиво он пил не каждый день, но в дни пенсии — обязательно.
В Германии, например, размер карманных денег закреплен законодательно, но это касается детей. Жабатулина сделала из своего мужа ребенка. Ребенка по степени зависимости. Поступает она, конечно, правильно, как все жены пьющих. Размер выдаваемых денег зависит от финансовых возможностей, которых у нее для него нет, но для себя самой ограничений нет. Ей не указ и то, сколько денег на карманные расходы имеют его друзья. Друзей, кстати, у него и не осталось, они не переваривали его супругу, которая могла нахамить по телефону их женам, выговаривая за то, что ее муж спивается из-за них. Не желая выслушивать необоснованные претензии и оскорбления, те говорили своим мужьям, дружи с кем угодно, пей с кем хочешь, но делай так, чтобы это хамло не открывала свое хайло и больше нам домой не звонила. К верному решению проблемы избавления Влада от собутыльников Жабатулина пришла после неудачного разговора с одним из его друзей. Жабатулина стала выговаривать одному из них, который продолжал дружить с Владом, они работали тогда вместе, брали совместные заказы и, естественно, вместе и выпивали. Про их дружбу говорили с восхищением, красивая настоящая мужская дружба дала трещину в тот день, когда Жабатулина приехала днем с работы на часик на водораздел искупаться. В летнюю жару она любила это дело, аппетит у нее повышался после водных процедур. Застукала она на берегу неразлучных друзей, которые отдыхали у воды и по-пивали пивко «Три толстяка», в тот день для них не было никаких заказов. Устроив мужу публичный разгон за то, что он зарплату не приносит домой, оскорбив его друга и не успокоившись на этом, Жабатулина поехала на работу к его жене. Уж что, что, а скандалить Жабатулина была мастер, так кричать как она, никто не может. На следующий день, придя с работы домой, Влад сказал, что его друг скоропо-стижно уволился.
У Жабатулиной была вечная проблема, не дать мужу слишком много денег. Она вела себя перед Владом как малообеспеченная, всегда жаловалась на отсутствие денег. У Влада сформировался комплекс неполноценности и ему и в голову не могло придти какие актерские таланты заложены в коварной натуре его супруги. Вероятно, благодаря именно этому постоянному ограничению у него и открывались неисчерпаемые маленькие возможности зарабатывать хотя бы на свои нужды. А нужды у него были каждодневные, постоянные, однообразные и измерялись они стоимостью пары литров пива в сутки. Известно, что состоятельные люди не дают своим детям много денег на карманные расходы. Она вела себя как Рокфеллер, который ограничивал своих детей, что принуждало их подрабатывать на свои нужды.
Размер карманных денег зависит от зрелости ребенка, зрелость ее супруга осталась в одной замороженной точке. Он больше не растет, потребности тоже, тратит деньги моментально, а завтра будет видно. Он, в отличие от детей, уже безвозвратно утратил такие качества, как покупать что-то полезное, что-то сберегать, что-то вкладывать с целью приумножения. Пиво было важнее всего. Даже рано утром.
Здравый смысл в определении размера карманных денег никому еще не помешал. Она это знала твердо. Внимание и любовь она выражала ему тем, что у него не было проблем ни с инсулином, ни с другими заместительными препаратами, без которых он выходил надолго из строя и расходы на него соответственно увеличивались. Она нашла золотую середину.
Возможно, что к этому способу взаимоотношений она пришла за многие годы путем проб и ошибок. Трудно нам судить об этом. Но нельзя карманные деньги превращать в средство воспитания, наказания и рычаг воздействия. В то же время, он как собака на привязи. Как только отдалится чуток, будет вынужден вернуться как миленький. Вот именно, не миленьким, а как бы миленький.
Вечером, когда было спать ложиться пора, разразился скандал между супругами, накал которого превосходил все многочисленные предыдущие, свидетелем которых гастарбайтер стал вынужденно. По договоренности гастарбайтер должен был до трудоустройства проживать на съемной квартире, которую подбирает Жабатулина. Неожиданно по приезду становится ясно, что все переиграно. Теперь он будет жить у нее, а квартире, это чтобы деньги ему сэкономить. На самом деле выгода была здесь совсем другая. Под колпаком держать удобнее. Удобнее контролировать будет, особенно при переезде на квартиру. Можно будет тогда и условие поставить: вещи свои получишь, но сначала заплати мне половину стоимости квартиры. Расчет был верный. С какой это стати, просто так, ни за фиг собачий какой-то чурка должен получить ключи от четырехкомнатной квартиры, в то время как она ждала этого целых десять лет. Нечего, пусть платит, а чтобы клиент созрел, конечно, Жабатулина приложит все усилия и реализует свой талант. А клиент, кажется уже готов. По крайней мере, на вопрос, а что он ответит на то, что придется заплатить половину стоимости квартиры, трудовой иммигрант ответил согласием. Только уточнил какие-то там вопросы насчет ипотечного кредита, о котором Жабатулина ничего и не слыхивала. Тогда гастарбайтер предложил свой вариант, взять у Жабатулиной в долг. Это ее вполне устраивало. Она быстро продает машину мужа, оформляет на себя кредит на наличные деньги для отдыха, снимает свои сбережения, нотариально оформляет с этим лохом передачу в долг и тут же за порогом нотариуса отбирает эти же деньги «для передачи» через главного врача нужным людям в администрации города, в составе которой главный врач числится в качестве депутата. Деньги останутся при ней, а она будет его еще продолжать доить до тех пор, пока он с ней не рассчитается. Можно будет со временем процесс возвращения долга ускорить за счет продажи дома у него на родине. Раз семья приедет, дом же продадут. Какой навар будет, класс! Тогда можно будет и по заграницам помо-таться. Что она, хуже чем Аврора или эта Рагозина, которая в одном лице и главный врач, и депутат, и еще муж такой влиятельный! Единственное, что отличает Жабатулину от них, так это то, что мужья у них состоятельнее, чем ее муж, чемодан без ручки. Под состоятельностью она понимала два аспекта — материальный и сексуальный. Второй аспект состоятельности своего мужа она, находясь в состоянии подпития, называла недвижимостью. Столь интимные подробности из личной жизни Жабатулиной никого не интересовали, гастарбайтера тоже. Она была расстроена тем фактом, что гастарбайтер, про которого в студенческие годы говорили, что он ни одну юбку не пропустит, не проявил сочувствия к ней и пропустил мимо ушей ее откровенные жалобы на интимные подробности, точнее отсутствие интимных подробностей, по поводу которых у нее хронический комплекс неудовлетворенности. Козел, другой мужик давно бы все правильно понял и руку помощи протянул бы даме. Ну, тупой! Таких еще поискать надо. А может быть у него тоже проблемы, касающиеся специалиста по недвижимости, т. е. сексопатолога. Тогда почему же вокруг него медсестры постоянно крутятся. Медом что ли намазано у него что-то? И хихикают они постоянно от нескончаемых его анекдотов.
Гармония между ними была двоякая. Временами она за-ключалась в том, что и он и она не хотят. Вряд ли и другой кто-нибудь захотел бы ее. Но бывают времена, когда он не выпил, хотя бы из чувства жалости надо же выполнить свой супружеский долг. Тогда у нее тоже пробуждалось в недрах желание тряхнуть стариной. В тот скандальный вечер нарушилась между супругами гармония так, что верхи могли и хотели, а низы не хотели. Настроение у нее было такое, напакостить кому-нибудь, а тут возьми да и подкатись Влад к ней с этими мерзостями. Она ему отказывает, а он не унимается. Слово за словом, скандал приобрел угрожающие масштабы, начали срабатывать рефлексы отталкивания с одной стороны, противоположного характера рефлексы с другой. Силенок у Жабатулиной на мужа не хватало, если он был трезв или слегка пьян. Другое дело, когда он пьян вдребезги. Зато голос у нее был командный. Вот его она и задействовала. Не подходи, говорю, ко мне, а то милицию сейчас вызову. Это подействовало на Влада отрезвляюще. Встреч с милицией ему бы не хотелось. Там могут и без инсулина оставить. А Соньке на это наплевать. Пусть с ним что будет, то и будет. Она еще компенсацию с ментовки сколупит за ущерб здоровью.
Гастарбайтер, сидевший зажавшись в выделенной ему комнате, слышал шум хлопающих дверей, скрип и треск деревянной занавески между залом и коридором, скулила собака. Потом на помощь был вызван гастарбайтер, который был не из трусливых, но панически боялся скандалов, особенно семейных. Пришлось ему выйти к гладиаторам и попросить их разобраться между собой и на этот раз так, как они делали это всегда до сих пор и не вмешивать его в это дело. Положение примиряющего, или разводящего, или защищающего одного из супругов, всегда невыгодное. Завтра они выяснят между собой отношения и вместе переключатся на этого рефери. Они будут самые хорошие, а он самый плохой. Неблагодарное это дело, встревать между ругающимися супругами. Лучше разбирать спор между своими врагами, чем между друзьями, ибо заведомо после этого один из них станет твоим врагом, а один из врагов — твоим другом. Ну, а как же быть, если один из них и не друг, и не враг, а так…
Решение не возвращаться в эту пропахшую псиной квартиру созрело окончательно. Если она с собственным мужем как с собакой, то с трудовым иммигрантом и подавно. Конечно, она не сможет расправиться с ним зараз, как с кроликом, но она и не дура такая, чтобы зараз. Лучше как вампир, жилы тянуть из этого дурачка до тех пор, пока за квартиру полцены не отстегнет, а потом она знает, как его подставить и заставить уйти работать куда-нибудь в Кимовске или на пенсию по состоянию здоровья. Кровь надо уметь пить дозировано, не жадничая, растягивая удовольствие, думала всегда Жабатулина.
Нет ничего хуже, чем блуждать в чужих краях. Конечно, это чужой край, если здесь к собственному мужу человек относится, как бы по мягче выразиться, потребительски, то естественно, что гастарбайтер был приглашен не для оказания ему благотворительной помощи. Дергать надо отсюда быстрее, пока жив и здоров. Начнет у гастарбайтера один из камней в почках свое шествие, думаете, Жабатулина будет сочувствовать, она тут же даст ему понять, какая он для нее обуза, скажет, что хватит ей и своих проблем с больным мужем. Видимость сочувствия, конечно, будет ею создаваться, но только для того, чтобы он не обратился со своими проблемами к кому-нибудь из этих акушеров-гинекологов или анестезиологов, с которыми он здорово сдружился. Зачем ему к ним обращаться, будет думать Жа-батулина, мы и сами справимся, тем более, будет это еще одним хорошим поводом содрать с него хоть еще немного денег за медицинские услуги и за внимание, особенно, ведь страховки-то медицинской у него ведь нет. На особое внимание, как услугу, прейскурантов не придумано, но можно подойти к этому пробелу с творческой жилкой, расставить акценты при формирование цен, размышляла Жабатулина, и можно будет содрать с этого лоха за его ино-странное происхождение и отсутствие страховки.
Сама то, она через все это прошла в свое время. Приходилось же платить за все анализы, за все флюорографии и рентгены. Зато теперь, когда у нее паспорт гражданина России, для нее все двери открыты, почему бы этим не воспользоваться и не компенсировать былые затраты.
Метаморфоза с ней произошла за эти пятнадцать-двадцать лет. Не сохранилось ничего свойственного татаркам, которые отличаются привязанностью к семье, мужу, детям. Все несут домой и дома у них всегда уютно, чистенько и светло, все на своем месте и все есть. На кофе гадают, заваривают его с особыми секретами, по-татарски. Кофе она пьет, но растворимый. Держит два сорта кофе. Один для всех, а другой только себе заваривает, дорогой. Держит дорогой кофе на работе в сейфе. Дешевый есть и дома и на работе. Дома не пьет спиртное, и желание пить дорогой кофе к ней не приходит.
Мудрее всего — время, ибо оно раскрывает все. Сколько же времени понадобилось, чтобы раскрыть в ней этот деграданс. Неполных двух месяцев вынужденного совместного проживания и сосуществования хватило, чтобы сравнить то, что было, с тем, что стало. Действительно, время не щадит никого. Но можно, же было жить так, чтобы хотя бы притормозить время, а ведь некоторым удается и вспять его повернуть. Если застегнуть первую пуговицу не так, то все остальные тоже будут застегнуты не так. Так с ней и случилось когда-то в молодости, с тех пор она взрослела, росла, обогащалась, но все это было каким то однобоким.

Опубликовано на личной странице 10.02.2011
Дата первой публикации 10.02.2011

ШколаЖизни.ру рекомендует

Комментарии (0):

Чтобы оставить комментарий зарегистрируйтесь или войдите на сайт

Войти через социальные сети: