Хайаса Арарат Грандмастер

Лидия Александровна Дурново

Лидия Александровна Дурнова (Дурново) (1885 г., Смоленск — 7 января 1963 г., Ереван) — выдающийся деятель в области копирования древнерусской живописи.
Получила высшее образование в Академии художеств и в Зубовском Институте истории искусств. С 1918 года приступила к организации копировальной мастерской в Институте и привлекла к штатной и внештатной работе более двадцати художниц, задачей которых была научно поставленная техника воспроизведения фресок из древнерусских храмов. Мастерская Л. А. Дурново копировала фрески в Новгороде, Киеве, Чернигове, Ярославле, Старой Ладоге, в Кирилло-Белозерском и Ферапонтовом монастырях. Многие памятники были разрушены в годы войны и исполненные ею и её ученицами копии являются теперь единственными красочными воспроизведениями утраченных стенописей.
В 1937 году переехала из Ленинграда в Ереван, где также занималась копированием древних фресок и миниатюр.

 —

Имя Лидии Александровны Дурново широко известно среди ученых, посвятивших себя изучению культуры и искусства средних веков. Вопросы истории, иконографии, стиля, техники и реставрации памятников интересовали ее в одинаковой степени, причем материалом для ее исследований служили в первую половину жизни памятники русского, во вторую -армянского средневековья.
Лидия Александровна Дурново родилась в 1885 году в имении своих родителей под Смоленском. В Смоленске она окончила в 1902 году гимназию, здесь же училась два года в школе рисования — у нее был талант, она собиралась стать художницей. В 1904 году Дурново приехала в Петербург и поступила в мастерскую А. В. Маковского, но занималась здесь всего год: началась русско-японская война, и Лидия Александровна оставляет уроки с тем, чтобы добровольно отправиться на фронт в качестве сестры милосердия. Год, проведенный на театре военных действий, был годом глубоких душевных переживаний — Лидия Александровна, по-видимому, усомнилась в возможности самостоятельного творчества и, вернувшись в 1906 году в Петербург, поступила на Высшие женские курсы, одновременно посещая школу Общества поощрения художеств. Диплом Высших женских курсов был ею получен в 1912-м, школы Общества поощрения художеств — в 1915 году.
Одновременно возник интерес к истории искусств, с 1914 года Дурново проходила курс в Институте истории искусств (впоследствии — Гос. институт истории искусств в Ленинграде, ГИИИ), при котором она была в 1919 году оставлена аспирантом и где с 1923 года заведовала копировальной мастерской, самостоятельно разработав и обосновав новую, строго научную методику копирования оригиналов.
А свидетельство об окончании Ленинградского университета по факультету общественных наук (ФОН), полученное Лидией Александровной, отмечено 1924 годом.
Как видим, в весьма сложное время Дурново сумела получить обширное гуманитарное образование, навсегда определившее диапазон ее интересов и умение всесторонне охватывать исследуемый материал.
Двадцатые годы были для Лидии Александровны насыщенными: с 1919 года как искусствовед и специалист по древнему искусству она работала в организованной тогда Гос. Академии истории материальной культуры (ГАИМК), с 1920 года работала в Русском музее, сначала в качестве младшего, а потом старшего научного сотрудника Отдела древнерусского искусства, одновременно читала лекции по истории древнерусской живописи на Высших курсах искусствоведения при ГИИИ. И в этот же период, вплоть до 1930 года, она каждое лето организовывала группы специалистов для выезда на памятники и копирования фресок.
Именно в 20-е годы Дурново опубликовала ряд статей по методологии копирования монументальной живописи (они приведены в списке ее работ, приложенном к нашему изданию), ее деятельность имела большой резонанс, ей удалось собрать вокруг себя группу молодых энтузиастов, обучить их, создав тем самым ядро школы реставраторов и копиистов. Комитет по охране памятников — организация, набиравшая в ту пору силу и только еще очерчивающая круг своих задач, — постоянно предлагал ей работу на договорных началах. С 1925 по 1930 год ею было выполнено сорок документальных копий монументальной живописи Новгорода, Пскова, Владимира, Киева, Ферапонтова, Ярославля, Чернигова, Старой Ладоги. Копии эти составили коллекцию ГИИИ, впоследствии переданную в распоряжение Русского музея и Третьяковской галереи. Стоит сказать, что в наши дни после событий Великой Отечественной войны многие из копий Лидии Александровны имеют значение подлинников.
В 1937 году Дурново по приглашению Р. Г. Дрампяна приехала в Армению. Р. Г. Дрампян был создателем и возглавлял с 1935-го по 1951 год Картинную галерею Армении, его решение пригласить на работу Лидию Александровну было связано со многими обстоятельствами. В галерее вновь создавался отдел средневекового искусства, надо было наладить научную работу в области собирания и хранения рукописей, организовать систематическое копирование памятников, обучить копировальному искусству молодежь. В годы совместной работы в Русском музее, с 1923 по 1925 год, Дрампян имел возможность оценить Дурново как работника, и когда друзья сообщили, что она охотно переехала бы в Ереван, он послал ей приглашение. Так в 1936 году начался новый период жизни Дурново, связанный с культурой и искусством Армении. В Ереване ей суждено было написать наиболее зрелые и фундаментальные свои работы, вновь — уже в Армении — собрать вокруг себя группу молодых людей. обучить их сложному ремеслу копиистов и реставраторов (первыми среди них были Е. Хачатрян и В. Багдасарян), создать круг друзей, для многих из которых средневековое искусство стало впоследствии привязанностью и профессией.
С 1937 года Лидия Александровна работала при музее, сначала по договорам, а потом, с 1939 года, постоянным сотрудником. Работа шла по нескольким руслам. Выявление памятников монументальной живописи, их атрибуция и датировка, аналогичная работа с целым рядом иллюстрированных рукописей, немалая часть которых тогда находилась в распоряжении галереи и только позже была передана в централизованное хранилище — Институт древних рукописей (Матенадаран), копирование фресок и миниатюр, создание новой экспозиции отдела средневековья — вот что было ею сделано за короткий срок. Одновременно Лидия Александровна изучала и копировала сохранившиеся образцы тканей — набойку, — впоследствии опубликовав посвященный им альбом. Уже на декадной выставке армянского искусства в Москве в 1939 году экспонировались копии с миниатюр, впоследствии более ста копий вошли в экспозицию средневековой миниатюры и монументальной живописи Картинной галереи Армении.
В 1945 году Л. А. Дурново получила звание заслуженного деятеля искусств Армянской ССР.
Разумеется, Лидию Александровну сразу же привлек в Армении, а потом и навсегда приковал к себе материал: исследователь средневековья столкнулся с раннехристианскими памятниками, с произведениями, в которых отразились черты первых поисков изобразительной системы, ставшей на тысячелетие канонической для всего христианского мира! Кроме того, и это следует отметить особо, в конце 30-х годов, когда, соприкоснувшись с архитектурой, фреской и миниатюрой Армении, она наряду с А. Свириным и Р. Дрампяном (ведь работы зарубежных исследователей, в том числе С. Дер-Нерсесян, не были у нас известны) была в числе первых, кто взглянул на этот материал с позиций искусствоведа. Арменистика в то время располагала ценнейшими историко-филологическими исследованиями, в частности, уже были опубликованы труды Гарегина Овсепяна, многое было сделано в области изучения армянской архитектуры — существовали работы И. Стржиговского и Т. Тораманяна, были опубликованы работы Н. Марра и его анийских экспедиций, но изобразительное искусство средневековой Армении ждало исследователя, способного осмотреть и осмыслить все явления, увидеть их в целостной системе христианского искусства и дать им полноценную характеристику, в том числе и эстетическую. Таким человеком и стала Л. А. Дурново, и она понимала, как это ответственно.
Только через шестнадцать лет своей жизни в Армении Лидия Александровна выступила с большой публикацией — это был альбом «Древнеармянская миниатюра», выпущенный Ереванским издательством «Ай-петрат» в 1953 году и в несколько дней исчезнувший с прилавка. Шестьдесят полихромных репродукций с комментариями Дурново, с ее вступительной статьей представили общественности — причем не разрозненно, а в виде связной картины художественного развития, — шедевры средневековой книжной живописи. Национальная культура в одной из ценнейших ее ветей становилась достоянием публики. Отметим, что издание это было факсимильным и чрезвычайно точным по цвету — Лидия Александровна следила за каждым оттиском, ночами не выходя из типографии в Риге, где печатался альбом.
Со дня выхода в свет этого огромного альбома Лидия Александровна стала в Армении человеком любимым и популярным. Конечно, ее работа в области копирования миниатюр и фресок была известна, статьи в журналах Академии наук Армянской ССР о стенной живописи храма VII века в Аруче или о миниатюрах шедевра киликийской живописи — Праздничной Минеи царя Хетума II (Чашоца), доклад, сделанный в Матенадаране в 1941 году, посвященный васпураканской школе миниатюристов (Дурново называла ее тогда ванской), были известны специалистам и высоко ценились. Но выход в свет альбома средневековой живописи был действительно событием в культурной жизни республики. Напомню, что 1953 год — это едва ли не самое начало широкого общественного интереса к искусству средневековья в нашей стране. Многочисленные издания последних лет, посвященные древнерусскому искусству, его исследования, подарочные альбомы, волна книг по истории иконописи, фрески, лубка, все эти серии, посвященные школам, пошибам, одному памятнику, — все это появилось много позже. Альбом был ценен и первоклассной подачей первоклассного материала и тем, что он доказывал, как силен интерес к средневековому искусству, как ищут люди встречи с ним.
Сам жанр, который выбрала Лидия Александровна, был найден верно (в дальнейшем именно эта ее работа, дополняясь и перерабатываясь, была переиздана за рубежом и у нас), он охватывал самые разные читательские слои. Вступление к альбому служило прекрасным введением в историю средневекового искусства Армении, комментарии удовлетворяли требования самого придирчивого специалиста, а «зрительный ряд» создавал полноценную и многообразную картину художественного развития. Но едва ли не самым значительным вкладом Дурново в арменистику было открытие неизвестных до того памятников монументальной живописи. Тем самым было опровергнуто положение И. Стржиговского, утверждавшего, что Армения средних веков не знала фрески, и подтвердились свидетельства древних хронистов.
Обнаружение фресковых циклов VII века в таких памятниках, как Лмбат и Аруч, открытие Татевских фресок и блестящий разбор композиции Страшного суда — это были заслуги Лидии Александровны, результат ее огромной работы, неповторимого научного чутья.
В 1954—1955 годах Дурново провела реставрацию стенной живописи святыни армянской церкви — Эчмиадзинского кафедрального собора. И снова труд, предпринятый для обоснования ее метода реставрации и копирования, проверенный на высоком научном и профессиональном уровне, нашел широчайший общественный отклик и, можно сказать, общенациональную оценку.
С 1955 года Лидия Александровна переходит работать в Институт искусств Академии наук Армянской ССР. Здесь проходят последние восемь лет ее жизни. Руководство института во главе с Р. В. Заряном делало все, чтобы она могла спокойно и углубленно работать, чтобы сумела как можно больше написать. В 1957 году выходит в свет вторая книга Дурново — «Краткая история древнеармянской живописи», работа, подытоживающая исследования в этой области и приобретшая — это можно сказать теперь без преувеличения — силу учебника. В Институте искусств Лидия Александровна работала и над другими темами; она готовила публикацию, посвященную татевской школе миниатюры и вообще Татевскому монастырю как очагу средневековой культуры, накапливала и постепенно систематизировала материал для альбома, посвященного армянскому орнаменту, работала над темой «Хачкары», над созданием творческого портрета киликийского миниатюриста XIII века Тороса Рослина. А попутно -каждое лето — поездки на памятники, теперь уже с экспедициями, организуемыми Институтом искусств и в окружении сотрудников сектора, аспирантов, просто «интересующейся молодежи», попутно — многодневный семинар в Матенадаране, проведенный непосредственно на анализе целого ряда рукописей для сектора и приезжих из Тбилиси молодых сотрудников Музея искусства Грузинской ССР, попутно — обсуждение каждой строчки, которая писалась в секторе о средневековом искусстве. В республике складывалась искусствоведческая медиевистика, и складывалась она в завидных условиях — в постоянном контакте с таким специалистом, как Л. А. Дурново.
Безусловно, эффект деятельности Дурново был связан не только с качеством преподносимого ею нашей общественности материала, не только с ее энергией, интеллектом и талантом искусствоведа, но и с особыми чертами ее индивидуальности. Ее знания и увлечения передавались окружающим потому, что она обладала даром воспитателя, «ловца душ», и потому, что навсегда запоминалась ситуация, в которой велся разговор или рассматривался памятник. И об этом хочется сказать несколько слов.
Уже комната, где жила Лидия Александровна, врезалась в память каждого — ведь это не было жилье в привычном смысле слова: в ней демонстрировалась особая субординация ценностей, шкала душевных интересов и увлечений хозяйки. Она любила птиц и обладала немалыми знаниями в области орнитологии, она нередко говорила, что очарование армянских средневековых рукописей для нее во многом составляют порхающие на всех страницах изображения птиц. И комната ее выглядела, как вольер, -везде были расставлены клетки с птицами-калеками, которых хозяйка пригрела. Состав их постоянно обновлялся, их приносили детишки и находила сама Лидия Александровна в своих поездках по районам. Вылеченные отпускались на волю, но иные не хотели улетать, и состав «постоянных жильцов» всегда колебался от восемнадцати до двадцати. Сороки, дятлы, синицы сидели в больших клетках, филин дремал на шкафу и время от времени опускался на плечо хозяйки, куропатка бегала по полу. На столе грудой лежали книги, бумаги, тетради, корм для птиц, а под столом — завернутое в газеты керамическое итальянское тондо XVI века! Беспорядок был такой, что вспоминались юмористические описания Диккенса комнат его героев-чудаков, здесь соседствовали вещи совершенно несочетаемые. Все было врозь: подчеркнуто аскетический быт с его символом — алюминиевым чайником, всегда стоящим на столе, — и картина А. Бажбеука «Качели», и натюрморт А. Галенца на стене; безнадежные поиски тетради с важнейшими записями и прикрепленный на виду рацион воробья с отъеденным крылом.
Сама Лидия Александровна, сидящая в кресле, легкая, маленькая, с ясным, острым взглядом, с ее тихим астматическим голосом и раскатами «дурновской» картавости — вот что придавало всему смысл и порядок: ералаш становился картиной живых человеческих чувств, в этой комнате не было ничего ценного своей собственной ценностью, все было ценно потому, что как-то относилось к Лидии Александровне. С каждой вещью был связан эпизод, с каждой тварью — приключение, вот почему все запечатлевалось, и любое сказанное здесь слово потом обсуждалось нами, а многое вспоминается по сей день.
Можно ли, к примеру, забыть вечер в Дади во время нашей поездки в Карабах в 1958 году, крутые зеленые склоны холма, на его вершине вековые деревья? Мы уже все осмотрели -здания, фрески, хачкары и надписи княгини Арзу-Хатун, — нам пора идти к своему грузовику, но Лидия Александровна все мешкает и потом просит оставить ее ночевать в церкви, а утром заехать за ней.
Все категорически против: прошлую ночь она кашляла, ее мучило удушье, она может заболеть, кроме того, мы понимаем — Лидия Александровна надеется, что мы останемся с ней и разделим бденье, а у нас нет ее пренебрежения к комфорту!
И вот уговорили. Л. Азарян и А. Аветисян скрещивают руки, Лидия Александровна садится, как в паланкин, обхватывая их за шеи, и ее спускают с холма в слезах: «Вряд ли я еще раз в жизни увижу святого Стефаноса…»
А ведь, если говорить честно, «видела» его только она: в полутьме небольшой церквушки остатки фрески казались узором плесени, и Лидия Александровна от крючочка к пятну прозревала и взволнованно делилась с нами тем, что она тут видит, и мы улавливали композицию, а потом видели ее всю и уже удивлялись, как мы могли ее не видеть. И провинциальное не блещущее красотой, почти погибшее «Убиение святого Стефаноса» радовало больше, чем полный фресковый цикл в каком-нибудь столичном шедевре восточно-христианского искусства, оно навсегда оставалось фактом нашей личной биографии. .
Лидия Александровна умела делать свое — общим удивительно естественно, как будто не мы нуждались в ее знаниях, а она — в собеседниках, а дар слова и чуткость к нерву живого общения делали ее речь особенно убедительной. Она выслушивала каждого с искренним интересом, в жизни окружающих ее людей для нее не было ничего незначительного, все вызывало отклик, она все запоминала и вместе с тем, как никто, умела перевести любой разговор на тот единственный сюжет, который ее действительно волновал и трогал: судьба средневекового искусства, его содержание, его ценность. Беседы с Лидией Александровной делали из окружающей ее молодежи медиевистов в не меньшей мере, чем ее книги. Все мы знали о ее подвижническом отношении к своей работе, и это вызывало уважение не только к ней, но, что важнее, — к ее предмету. Известно, что во время работы в Татевском монастыре, зимой, она тяжело заболела, но не прекращала работу на лесах, так как памятнику грозило уничтожение, и ее вывез из Татева, по существу спас ей жизнь, художник О.Зардарян.
В экспедициях, поездках к памятникам, в совместном «листании» рукописи передавался ее метод работы — Лидия Александровна умела с предельной выпуклостью обрисовать суть задачи, характер памятника, аспект, в разрезе которого памятник представляет самостоятельный интерес. Она легко намечала параллели и аналогии, причем ее эрудиция не была эрудицией педанта, это были хранящиеся в памяти живые связи художественных ценностей. Без преувеличения могу сказать, что те несколько дней, которые я вместе с Л. Закарян провела в Москве, в рукописном отделе Исторического музея, под руководством Дурново, над Хлудовской псалтирью, стали для нас школой, семинаром по иконографическому анализу, которого не было в университетской программе.
Остро ощущая свое право и ответственность первооткрывателя многих памятников армянской средневековой культуры, Лидия Александровна умела и у читателя оставить ощущение «сооткрытия». В книгах ее описание и анализ ведутся всегда в живой форме, исследователь, а вслед за ним и читатель, остаются наедине с памятником, и их общение проходит без помех: текст составлен как своего рода посредничество между нами и явлением далекого прошлого.
На взгляд многих исследователей, работы Лидии Александровны бедны ссылками, в них нет раздутых аппаратов примечаний, предшественники цитируются в исключительных случаях, аналогии сведены до бесспорных. Читатель не отвлекается от изложения сути процесса или характеристики отдельного явления, лишь иногда ему в помощь призываются широко известные произведения со схожими чертами, чтобы создать «опоры узнавания», по которым он может понять расположение армянских памятников в общей картине искусства средневекового мира.
Хотя Лидия Александровна была знатоком иконографии и очень ценила оригинальность иконографических схем ранних фресковых циклов, мемориальных стел и рукописей, посвящая им страницы специальных анализов, можно сказать, что основное содержание было не в этом. В отличие от многих медиевистов, ставящих задачей выявить общность средневекового искусства с более широкой системой представлений, рассмотреть его как «наглядную часть» религии, философии, богословских установлений и анализирующих процессы развития искусства в постоянной зависимости от перемен в этих областях, она стремилась (и умела!) выявить художественные ценности, таящиеся в памятниках, и создающие возможность их созерцания и восприятия людьми, для которых культура средневековья как целостная система — глубоко чужда. Здесь она действовала и как художник, который понимает выразительный язык пластических форм, и как человек, стремящийся сделать культуру достоянием всех, кто к ней тянется, ставящий перед собой широкую дидактическую задачу и не слишком озабоченный оценкой узкого круга специалистов. Сам стиль анализов Дурново — лаконичный, точный — придавал особую убедительность изложению, именно мастерство анализа сделало ее работы хрестоматийными.
Выявление памятника (нередко — его спасение!), его изучение и дальнейшее истолкование для всех — так работала Лидия Александровна. Подоплекой ее глубокой преданности средневековому искусству была уверенность, что на территории нашей страны — в этом не было разницы между Россией и Закавказьем — его тысячелетний путь сыграл колоссальную роль в народной жизни, в сложении культуры и характеров.
Конечно, первый интерес к средневековью, к искусству христианского мира в 10-е годы был инспирирован работами В. Айналова и Н. Кондакова, освещался широким развитием религиозной русской философии — Дурново отлично ее знала. Но сама она не была религиозна, напротив, я бы сказала, что в ней можно было подметить черты моралиста особого склада, человека, много повидавшего в жизни. Вот почему люди, на пятьдесят лет моложе ее, дружили с ней без всякого усилия — ни в душе, ни даже в лексике этого человека не было намека на дистанцию.
Вероятно, обобщающий характер изданных книг Дурново по армянскому средневековому искусству был связан с тем, что они были плодом пятнадцатилетнего предварительного изучения. Постоянно выезжая с экспедициями для копирования фресок, работая в Картинной галерее, в Ма-тенадаране над рукописями, Лидия Александровна составляла для себя постепенно картину страны, ее природы, ее особых ценностей, своеобразного наследия, которое обладало «силой и обаянием Древа жизни» (это были ее слова). Как художник она воспринимала эти впечатления в целом, нерасчлененно, видя внутренним взором все связи, которые оставила история, и восполняя своим воображением пробелы. Работая как реставратор и копиист, она, что называется, «держала в руках» все памятники, часами всматривалась в них и лучше кого-либо представляла тот путь, каким выучка и ремесло переходят в высокое искусство. Наконец, как исследователь она умела «выстроить» свои впечатления и в убедительной форме выразить их.
Отмечу, что, в отличие от многих исследователей средневекового искусства, Лидия Александровна умела видеть красоту не только в первоклассных столичных памятниках, но и в работах провинциальных, связанных с народными изобразительными традициями, а в плане содержания -с апокрифами. Увидев в книжной живописи два русла, которые Лидия Александровна назвала «академическим» и «народным» направлением, она сделала их взаимодействие, их связь и различие той канвой, на которой располагалась вся история искусства армянского средневековья.
Судьба Лидии Александровны как ученого сложилась благоприятно. Она всю жизнь занималась только тем, что любила, сумела многие памятники спасти, скопировать, исследовать весь свой материал и, главное, опубликовать свои исследования. Она видела и наиболее эффектные в современном смысле переиздания своих трудов парижским и американским издательствами.
Уже после смерти Лидии Александровны, в 1969 году, был переиздан альбом «Армянская миниатюра» с предисловием и под редакцией Р. Дрампяна, с комментариями, дополненными И. Дрампян, Л. Закарян, Р.Акопяном. Наконец — эта наша книга, публикация той рукописи, над которой Дурново работала до конца своих дней.
Разумеется, были и теневые стороны в ее труде. Дурново не видела армянских памятников, находящихся за рубежом, она судила о них по репродукциям, устным свидетельствам, старым фотографиям. Неточность и ошибки, которые были в ее работах, связаны именно с этим грустным обстоятельством. В частности, никогда воочию не видев подписные рукописи киликийского мастера XIII века Тороса Рослина, она приписывала его руке три шедевра из Матенадарана — Праздничную Минею (Чашоц) 1286 года, Евангелие 1287 года и Евангелие 80-х годов XIII века. В самые последние годы жизни Лидия Александровна была вынуждена отказаться от этой своей гипотезы. Неточно толкование рельефов храма Св. Креста на Ахтамаре, публикации последних лет опровергают трактовку Дурново. Но это мелочи, естественно преодолимые в поступательном развитии науки. Достоинства работ Лидии Александровны — систематизация явлений искусства армянского средневековья, создание обозримой и понятной картины его художественного развития, безукоризненная точность оценок — делают их классическими для арменистики.

Статья размещена на сайте 3.02.2013

Комментарии (0):

Чтобы оставить комментарий зарегистрируйтесь или войдите на сайт

Войти через социальные сети: